Так пахнет ребенок – медом и молоком, так пальцев во сне касаешься, улыбаясь, так знаешь к любимому телу секретный код и каждую ночь набираешь его губами. Так веришь в бессмертие. Так умираешь, так рождаешься заново, чтоб оставаться рядом… Так из реки выходишь, пока река еще не шумит предчувствием водопада. Так делаешь выбор. Так делишь себя на жизнь, на скорби и радости, на менуэт и скерцо, так слышишь внутри десятки живых пружин, сжимающих сердце. Сжимающих это сердце.

Мой Бог столько лет наполняет меня людьми. Так трудно быть Богом, который в ладони держит мой маленький рай, мой внутриутробный мир, мою безусловную слабость, земную нежность. (c) 

ты не бойся меня когда-нибудь потерять, это будто бы выронить чек от смешной покупки, и поверь, я тебя не заставлю себя искать. каждый вдох на счету, небо пишет мою тетрадь, небо больше не верит расчётам, слезам и шуткам. это тест на слабо. не приходится выбирать.

ты умеешь меня изысканно не спасти. если б время в костёр, если б тексты в вино и пули, мы б с тобой поиграли наверно ещё в пути, мы бы звёзды срывали и сыпали их с горсти на торчащие гвозди холодных шершавых стульев в темноте. но сейчас мне пора. прости.

я уйду, даже если ты ниткой зашьёшь рукав (знаешь ведь, на прощанье коснусь твоего запястья), да, и вытеку через пальцы, как раскалённый сплав, ты отпустишь меня, упустишь, выронишь, не узнав, почему же Господь не продлил нашу визу в счастье, почему отвернулся, молчит. (и поверь, Он прав).

и ты будешь мерить свободу свою на глаз, пить вино и вены против теченья гладить, как отчаянный наркоман, ворвавшийся в свой экстаз,
в этот текст, который задушит обоих нас.
мне ещё успеть его дописать бы. 

Я смотрю на них,  понимая – я здесь чужой.
Сохрани и помилуй, Боже, но я здесь лишний.
Они все состоят из фильмов, стихов и книжек.
Я – из ножа и артерии под ножом.  /c/

Что  происходит? Друг, я мертвецки пьян,
я не ходил на дело полгода… Впрочем,
мне и ходить ненадобно, я смутьян,
слово моё случайно, но выстрел точен.

Знаешь, намедни  я видел ее письмо –
буквы дрожали и пахли цветочным, теплым…
Я собирался забыть ее, но не смог,
я наблюдал за ней сквозь цветные стекла
калейдоскопа, чувствуя  изнутри
вкус этой девочки – сладкий, ванильный… Может…
Вечером… Город… Джинсы, привычный грим,
кепка, наушники… Слиться с толпой прохожих,
встретится с ней – случайно, как сотни раз
с жертвой встречались… Долго водить кругами…

Все предсказуемо скучно.

Моя игра
дорого стоит.

Поэтому не играю.  /c/

"Когда ты вернешься – все будет иначе, и нам бы узнать друг друга…" (с) ("Белая гвардия")

Ты не видишь меня в рваных джинсах и черной кепке, собирающей пыль остановок в ладонь сандалий, если белый бордюр – от подошв остаются метки, это как отпечатки пальцев – рисунок редкий, проявляющий все, от чего мы уже устали. Ты не видишь меня. Это все упрощает, верно? Это шанс навигатор сменить на простую карту. Я сумею забыть тебя. Тщательно. Непременно. Я отправлю свой мозг в Японию по обмену – пусть читает коаны семь дней в суете плацкарта.
Я не вижу тебя. Это точка. Больное место. Это рушит основы, но мне надоело помнить. Операция неизбежна, и если честно, мне самой давно отчаянно интересно навсегда из сердца вырезать треугольник. И когда ты вернешься, все будет иначе – так же будут рваные джинсы, быть может, на осень – куртка, дом по-прежнему будет мой, девятиэтажный, только мне, пожалуй, будет уже не важно, что подошвы собрали гербарии и окурки. И когда ты вернешься, я встречу тебя улыбкой – мне теперь без сердца проще, намного тише, знаешь, кажется, я не хочу тебя даже слышать – я вот-вот получу диплом на своих ошибках.
Ты не видишь меня, потому что проходишь мимо, в ресторане берешь мое сердце себе на ужин, ты его теряешь – кольцом из кармана – в лужу… время все фиксирует. Жестко. Неутомимо. Я люблю тебя… Нет, я любила тебя когда-то, а теперь врачи запрещают такие штуки. Мне сентябрь дождями ласково лижет руки. Ты не видишь меня. Это правильно.
И не надо.  (c)

Сердце не может просто стучать, не умничать – дурная привычка, нервная ерунда, оно тебя ищет в промокших кварталах уличных, покрепче путает вечером в провода, оно с тобой играет, скучает, сердится, оно желает за горизонт бежать, оно на небе высмотрело медведицу и семь смешных мерцающих медвежат. В тебе бессердечный ум, ледяное рацио, тебя отвлекает нестройная беготня. А ты ладонь к груди приложи и пальцами просто послушай бьющуюся меня. /c/

Ты дай мне пожить, пожалуйста. Хотя бы один глоточек.
Без капельниц острой жалости и россыпи многоточий,
без пьяного бреда в пятницу ненужного мне мужчины...
Мне не во что больше прятаться - бокал мой до половины
наполнен, а мне всё кажется, полжизни уже глотнула.
И если бы... Если даже я приставила к рёбрам дуло,
Ты снова не дашь мне выстрела: люби его, хоть убейся.
Ты знаешь его. Он пристальный, как взгляд твой из поднебесья,
его ты на совесть вылепил, бессовестный со-творитель
так на теперь, Боже, вылюби: он ныне моя обитель,
мой крест, мой алтарь, проклятие души моей босоногой,
молитвы теперь на -ять, и я молюсь ему очень много,
и денно, и нощно, истово, отчаянно: ныне, присно...
Всевышний, послушай, истинно - верни меня в атеисты!
Верни меня в стадо божие безвольной тупой овечкой,
с нетраченной бритвой кожей. Я не каюсь, Сын Человечий,
я просто устала рыпаться и чёрный не видеть белым:
хлеба иссякают, рыба вся к полудню уходит в дело,
ты дай мне пожить, пожалуйста, а нет - забери отсюда,
но только довольно жалости!

Post scriptum:
твоя Иуда...  /c/

Там, за городом, вырос дом. В доме девять глухих дверей. В доме карлик беззубым ртом заставляет звучать свирель. Но свирель не поет – шипит, но свирель не звучит – гниет. Человек беспокойно спит, задыхается от нее. Из щелей, из углов на стон выползает холодный страх, руки складывает крестом и садится поверх креста, и глядит в ледяную муть,  и застывшее время гнет… Человек говорит ему то, о чем забывает днем. Человек говорит, спеша, как расстался, шутя, с душой. Страх внутри, где была душа, расправляется: «Хорошо». Страх ложится в сердечный такт, примеряет  себя к лицу. В доме карлик смеется так, что рассвет не идет к крыльцу, не касается ни дверей, ни окна, ни печной трубы…
Замолкает к утру свирель. Человек начинает быть.

Если верится, то с трудом. Если было, то не со мной.
 
Там, за городом, вырос дом.

Обходи его стороной. /c/

Настолько моя, насколько бывает боль от первой разлуки, насколько бывает белой июньская полночь… Настолько моя, что тело меняет условные возраст, язык и пол. Настолько желанная, что забываешь день, прошедший без голоса, без сумасшедших шуток, без частых звонков, кварталов, пустых маршруток, идущих по кругу – по первой большой воде дождя…

На закате над городом сквозь стекло пропущена радуга.
Небо – плавучий остров.
Ты рядом, любимая. Так горячо и  остро.

Настолько моя, что мне не хватает слов./c/

Живем взахлеб, а, значит, пьем на брудершафт.
Глотаем пламя и купаемся в росе.
Засос на шее обнажил зеленый шарф,
Засос на сердце запечатали в корсет.

И какова моя цена за эту ночь?
Когда пьяна, я слишком дорого беру.
Цена – душа. Так я могу вам чем помочь?
Ответьте мне, цена разумная, мой друг?

Вы соглашаетесь поспешно, не дыша.
Вы так глупы - за тело душу продавать.
«Мне не нужна твоя грошовая душа.
Мне безделушки эти некуда девать»(c)