Мне кажется, они сошли с ума. И лучший друг, и этот первый встречный. Они живут и думают, что вечны. А я глотаю утренний туман, теряю ключ, бегу на остановку, сажусь к окну и поправляю шарф… Мне иногда становится неловко за то, что я  могу  еще дышать, за то, что я владычица империй – неповторимых, яростных секунд… Им некогда. Они в себя не верят. И думают, что вовсе не умрут. И не умеют радоваться ветру, простым словам, трамвайному звонку, а я по каплям собираю это и в темноте предсердий берегу. И если вдруг мой маленький кораблик теряет курс, кренится и дрожит, я достаю спасительные капли.
И продлеваю вверенную жизнь./c/

Дождь мой. Мой зимний, острый, упрямый дождь,
запертый в городе, клетку его грызущий,
дикий мой, хищный мой, так  обреченно лгущий,
но не умеющий верить в свою же ложь…
Странный мой.
           Слабый мой.
                      Стань моим снегом, стань
тихим и ласковым, нежным, а значит, нужным.
Стань вопреки ветрам, облакам и лужам,
дням, происшествиям, правилам и местам,
всем этим людям,  ищущим впопыхах,
чем поживиться, но потерявшим души...

Стань моим снегом.

Снегом, к щеке прильнувшим,

и невесомо

тающим

на губах./c/

Я принимаю эту нежность сквозь пространство, искаженное словами. И мы идем. У нас над головами ладони неба держит лунный гвоздь. Я принимаю – кровью через плоть и осознаньем через отреченье. Я твой поток, и русло, и теченье, и водопад, и падающий плот. Я сохраню черты и голоса, я удержу минуты совпаденья… Я просто эхо, эхо провиденья, пытавшегося что-то рассказать. Но водопад шумит – издалека, определяя жизнь, как неизбежность.

И мы идем.

Моя земная нежность

жемчужиной лежит в твоих руках./c/

И казалось, что править миром давно привык, перебрал имена, истории, голоса… А теперь вот сидишь у ног ее, как старик возле собственной смерти. Не знаешь, что ей сказать, только смотришь влюбленно – не верится, что пришла, ты такая красивая, Господи, ты ко мне… И целуешь ей руки, и кожа ее бела, и пронзительно синие вены текут под ней. И она тебя греет,  и плечи твои дрожат, и последнее слово тянется, будто стон.
И ударной волною идет из тебя душа,
как блудница и мытарь,
спешащие
за
Христом.
 

Город серый, хмурый, каменный – этот свет от того уже, пожалуй, не отличить… От ее ладони слева остался след. Ты пришел на крышу мира его лечить. Вот у ног твоих не улицы, не дома – кинолента, пыль, царапины на стекле … Ты ломал других, попробуй теперь сломать свою гордость, бесполезную на земле. Твоя сила в этом имени: легион. Сколько лиц твоих, изменчивых, как вода?..  А она вошла в тебя глубоко, легко, и достигла дна, и болью осталась там. И не вскрыть ее, не вытащить, не добыть – изнутри в тебя впивается, словно плеть… Дикий город поднимается на дыбы, чтоб быстрее сбросить всадника и взлететь.
Она смотрит –  взгляд выжигает тебя лучом, из аорты неба кровью течет заря…

Так о чем ты думаешь, Демон, скажи, о чем?

Не о том ли рае, который ты потерял? /c/
 

Все, что в нас остается – невыносимо. Оно не проходит в узкие двери сердца. Дорогая, давай прочувствуем эту зиму. После придет весна, я смогу согреться, выберусь из него, распахну калитку,  вырвусь на волю словом твоим, слезами… Как же нам тесно в нем, когда дверь закрыта… Только вот мы его выбирали сами. Помнишь, искали – в газетах, на сайтах, просто на остановках, мучили всех знакомых: нет ли свободного сердца?.. А планировка, площадь, удобства и прочие знаки дома были бессмысленны… Нам так казалось… Если мы будем рядом, зачем нам еще пространство?.. А вот теперь вдвоем в этом сердце тесно – нет горизонтов для песен, стихов и странствий, странностей, страхов… Даже для страхов, слышишь? Ты не боишься. Я не боюсь сильнее. Просто бояться некуда – эта крыша нас замыкает…  Небо  уже светлеет. Сердце сжимается. Мы так близки, что мимо нас пролетает солнечный яркий мячик…

Мы неизбежно прочувствуем нашу зиму.

Вдвоем в этом сердце просто нельзя иначе. 

Я хочу тебе сниться – без нелепых предлогов, без замков и паролей, без звонков и советов, я хочу проникать в твои сны понемногу, сквозь закрытые веки согревающим светом, растворяющим звуком, осторожным касаньем, поцелуем и вдохом, отпечатками пальцев…  Я хочу заходить к тебе в сон, воскресая, наполняясь тобой, и в тебе оставаться, прорастать, принимать твои теплые соки, распускаться цветком, раздвигая границы ощутимого мира… Ты не знаешь, насколько я люблю тебя.

Нет. Я хочу тебе сниться. 

Что же смешалось с моею душой,
Вытравив приступы боли и злости?
Кто она, девочка, ставшая мной,
Тенью в мой дом проскользнувшая гостья?
С темного неба с печатью луны,
Мне колыбельные девочка пела,
И начала приходить в мои сны,
Всю мою жизнь под себя переделав...
Я, подчиняясь непрошенным снам,
Стала рабыней ее многоточий.
Я разучилась не верить словам,
И научилась читать между строчек...
Сонмом бессонниц сменился покой,
Шепот молитв - неуменьем молиться...
Кто она, девочка ставшая мной?
Просто Любовь...от которой не скрыться. (c)

В облаках угасают звуки, серой ватой заложен мир, день готов умирать от скуки, что протянется до семи, а луна укатилась в лужу, и осколки теперь звенят...
мне и правда уже не нужно, волчья песня не про меня, бог смеется, а картридж лета на заправку отдать забыл, и печатаются без цвета развороты моей судьбы, потому что она не сможет эту прозу перелистать, это просто зима, но все же, если встретились неспроста, если чувствуешь... всей ладошкой... всеми нервами... skin to skin...
бог смеется... все понарошку... небо корчится от тоски, утром тянется серой лапой, смотрит, словно помойный кот... а наверх хоть звони, хоть капай - не услышит и не поймет, и поэтому слезы - в руку... раз топаза в помине нет, ветер воет бродячей сукой, бесы громко хохочут вслед, все немыслимо позитивно, плюнуть некуда (уж прости!)... до чего же она наивна, если верит в мой креатив - я из тыквы могу карету, или, может быть, мерседес, я...
как пепел от сигареты, той, что выкурил хитрый бес...
жизнь ютится побитым зверем - утром кофе, в обед чаёк...
жаль, она не захочет верить, что не дышится - без неё... (c)