Из трёх вещей я выбирал все три:
Неясную свободу, свет покоя,
Я не хотел остаться без любви
И выбирал любовь. И ты со мною
Летела с детства на вечерний свет,
И мы, смеясь, его сачком ловили,
И было нам тогда по десять лет,
И мы тогда уже живыми были.

Любовь моя. Молчала ты, когда
Гурьбой нестройной уходили годы,
И был прилив, и длинная вода
Нас отняла от сонной той свободы,
И были звёзды. Миллионы звёзд.
И каждая звезда своё сулила,
И в одиночестве, поджавши хвост,
Собака нам в ночи своей скулила.

Когда пришлось мне снова выбирать,
Я выбрал не тебя. Я выбрал что-то,
Что может не любить, но утешать.
Мне больше не нужна была свобода,
Мне больше не нужна была любовь,
Была среда. Уже стояла осень.
И клён высокий, как когда-то, вновь
Лист пятипалый, как подарок, бросил.

Одному за минуту, другому за полчаса жизнь рисует время стрелками наяву. Я пружина, живущая так глубоко в часах, что никто не узнает, где же я там живу. Вот один приходит, все норовит быстрей, я сжимаюсь так, что дрожит и болит в груди, я б могла вам год прокрутить без труда за день, только что тогда останется впереди? Вот другой приходит, мнется, скрипит: постой, я тянусь, и жилы натянуты, как струна, может быть, для него минута – одна за сто, а таким и вечность, в общем-то, не нужна. Я живу на износ, на заказ, на любой каприз, обучаю время под дудку свою плясать, я б хотела ночью с кошками на карниз, только я живу совсем глубоко в часах. Да и кто их, часы эти странные, разберет, если кто-то доволен – другому опять не в лад, потому что часы безнадежно идут вперед, и не будет пружины, чтоб их повернуть назад. Вот сломать бы часы, уронить, утопить в волне, океанским штормом прямо по ним пройти… Я пружина, лежащая так глубоко на дне – и в запасе вечность, чтобы меня найти. 

Она приходит, руки ее в чернилах, а губы пахнут вермутом и нугой: «Скажи, зачем же ты меня сочинила? Перепиши меня, сделай меня другой! Знаешь, мне надоела такая сказка, ты хоть объясни мне, куда и зачем бежать? Один приходил, был наивен, влюблен и ласков, но я разжала ладонь – тяжело держать, другой приходил и грозил мне корявым пальцем, и капли боялись слетать к нему на пальто, но я разжала ладонь – тяжело держаться, особенно если не верится ни во что. А был еще третий, а впрочем, к чему подсчеты, я дождь – одиночка, гуляющий налегке… Ну пожалей меня, выдумай мне кого-то, кто будет держать мою руку в своей руке!»
Она приходит, стоит над душой упрямо, чего-то просит, требует или ждет, она меня иногда называет «мамой» и поправляется сразу же – «мать ее…» А я смотрю ей в глаза и ее жалею, и не умею ей, глупенькой, объяснить, что мне в сто раз тоскливей и тяжелее писать ей о том, что еще предстоит прожить, что ей придется, ей много еще придется – бродить по свету, меня и судьбу кляня, и быть повешенной где-то под южным солнцем на рее затонувшего корабля, что ей придется всю жизнь разнести по клеткам вот этой тетради, лежащей в моем столе…
Убийцы кричали: «Осанна!», бросая ветки к ногам в их город Въезжавшего на осле…
Садись, вот Кагор – сегодня почти причастие, вот хлеб – посмотри, отломи, обмакни в вино… Я не могу тебе чем-то помочь, к несчастью, и, знаешь, к несчастью, мне вовсе не все равно. Пока я пишу тебя – это мои ладони, это мои грот-мачты, мои моря, знаешь, как трудно не плыть за тобой в погоню, а уходить, ни слова не говоря? Знаешь, как трудно давать тебе ошибаться, знаешь, как трудно не видеть твои глаза?...
…как рано светает – в четыре часа пятнадцать минут…
Пусть уходит, мне нечего ей сказать.

Нас родители так приучали тебя упрашивать, что почти убедили в сказочном всемогуществе, добрый Санта, пусть эта радость случится нашей - и юридически узаконенной, как имущество. Нам ведь много не надо – здоровья и чтобы живы все, научиться смеяться, а то позабыли, как это, ты на каждом углу ведь машешь рукою жилистой, обещаешь всем праздник елками да плакатами, да тебе наши просьбы – мелочь, раз плюнуть, правда же? Мы вели себя хорошо, только нет свидетелей. Нам ведь много не надо – радости детской, радужной, чтобы мы этот год, как свой самый первый, встретили. Чтобы мы отпустили все то, что по жизни волоком протащили до сих, изменяя рельеф поверхности… Позвони, добрый Санта, в свой новогодний колокол – десять громких ударов и фейерверк для верности. Пусть зима за окном, как обычно, не будет белой, ведь  на южных окраинах снег на картинках видели… Ты прости, если мы вдруг неправильно что-то сделали, и давай, добрый Санта, не подведи родителей.
Город вшит в новогоднее яркое оперение, пахнет всем мандариновым,  сахарным и поджаристым…
Хочешь, я расскажу тебе это стихотворение? Только выслушай все внимательнее, пожалуйста. 

Эти песни по радио, новости в интернете, километры рекламы – как фильм за окном авто… Я не знаю, кому и за что мне сейчас ответить, потому что вопросы заданы не о том. Вы стоите двумя полюсами, развилкой, камнем, на котором написано: «Прямо пойдешь – тупик»,  вы уходите просто, чтоб было кого искать мне, каждый в прятки играет – не нравится, но привык. И пока я ищу одного, у другого - море нерешенных вопросов, претензий, пустых обид… Я похожа на человечка на светофоре – вы должны перейти – и успеть, пока он горит. Если кто-то торопится – матом ругает красный, не дождавшись зеленого, лезет в поток машин…  Я меняю направление ежечасно – направление разделяющейся души… Я пытаюсь быть каждому – праздником и покоем, я пытаюсь для каждого выдумать новый день. Я боюсь вашу радость чем-то побеспокоить, мои самые долгожданные из людей, я боюсь вас обидеть своим «не могу, устала», задыхаюсь от совести – просто не позвонить, а меня - для меня - остается чертовски мало, все, что есть – я обязана поровну разделить.

И я еду по трассе, считаю столбы и вышки, обещаю обоим, что каждому – и сполна. Я устала от бега по кругу, устала слишком, никому ничего я все-таки не должна. Я мечтаю уснуть и согреться, услышав что-то, кроме вечного: «Сделай, вылечи, порешай» . Если вся наша нежность становится вдруг работой, то любовь превращается в битву за урожай. Тихой гавани нет – бесконечно пылит дорога, все проходит, как знаки – важно, но стороной…

Вас во мне слишком много, любимые, слишком много. Иногда мне необходимо побыть одной. 

Джейн всегда была самой сильной и самой смелой. У нее был муж – однажды он надоел ей. Джейн брала от жизни то, что она хотела, избавляясь от того, что не по нутру. Джейн немного за тридцать – так, чтобы быть свободной, заниматься чем – и главное – с кем угодно, просыпаться к обеду, курить, одеваться модно, на вишневую Volvo ставить спортивный руль. Джейн уходит с фирмы раньше, чем будет вечер, у нее в ресторане сегодня четыре встречи – как положено: устрицы, лед, саксофон и свечи, как обычно: невероятный и быстрый секс. Тело Джейн лепили, пожалуй, с обложки глянца, она начинает медленно раздеваться и зачем-то просит парня предохраняться – бесполезный издевающийся рефлекс. Джейн привыкла считаться лучшей, прощаться первой, быть успешной, красивой, уверенной суперстервой. Только раз у Дженни отчаянно сдали нервы – в кабинете практикующего врача… Жизнь Дженни выглядит, в сущности, очень просто –  каждый месяц тест, на котором одна полоска. Врач сказал, что надо быть сильной, спокойной, взрослой… Сукин сын, не мог как следует промолчать. В ее спальне на стенах – фото в стеклянных рамках: вот она на Бали или где-то в шотландском замке… А в глазах – глубоко - затаилась больная самка, обреченная на невыношенных детей. Дженни воет ночами – жутко и безнадежно, одиночество вводят медленно и подкожно… Утром Джейн надевает лучшие из сережек и короткое черное платье Jean-Paul Gaultier. Перед ланчем на перекрестке центральных улиц Джейн встречает бывших сереньких однокурсниц, у одной коляска – вот, за вторым вернулись!  - у другой девчонка – осенью в первый класс. Джейн – прямая, как струнка, под этим огромным грузом – У меня? Да ну что вы! Дети – они обуза, и ходить девять месяцев с этим нелепым пузом… Я спешу. Поболтаем, только не в этот раз. Джейн сидит и пьет мате – безысходный стимул быть холодной, жесткой, просто невозмутимой, чтоб звонить на выбор – Марку, Максиму, Тиму и еще десятку тех, с кем она спала… За окном смеются дети – светло и чисто. Почему все так должно было получиться?..
Джейн ломает пару фирменных зубочисток и уходит – неприступная, как скала. 

Это что-то уходит из воздуха – компонент, отвечающий за беспечность и безмятежность, замечаешь однажды, что старый потертый плед – это лучшее, что придумано из одежды, что с чужими ты холоден и нарочито вежлив, а своим до тебя и дела-то, в общем, нет. Переходишь с глянца на классику, с пить на есть, для нечастого пить покупаешь хороший виски, начинаешь себя ощущать – обреченно - здесь, вспоминаешь историю, физику и английский, принимаешь все к сердцу, только уже не близко, забываешь предлоги «совесть, любовь и честь». Это что-то уходит из памяти – как песок, по крупице с собой уносящий тебя в пустыню – ты становишься пуст, спокоен и невесом, иногда провожаешь тех, что уже остыли, каждый день тебе заранее опостылел, и к обеду перечеркнут наискосок. Иногда тебе мешает твоя мигрень, мошкарой летящие мысли – смешно, нелепо – у реки в старом парке нежно цвела сирень, на прибрежном песке оставался случайный слепок…
Ты сидишь на диване, и в полумраке склепа тишина взрывается громче, чем вой сирен. 

Я как terra incognita, новое государство – сам себя отыщи, завоюй, разделяй и властвуй, мне не выданы номер, герб, президент и паспорт, я последний уцелевший абориген. Я заложник всех колоний и резерваций, приучивший сердце больше не разбиваться, но природа продолжает сопротивляться, оживляя какой-то необъяснимый ген. Он мешает дышать, он, как вирус, идет по венам, подчиняя, стирая, делая чьим-то пленным, бьется током – неожиданно, как антенна, если ты ее надежно не заземлишь. Я спасаюсь горячим кофе, закрытой дверью, мантрой: «я не люблю, не хочу, не могу, не верю»…

Ты приходишь спазмом в левое подреберье, получаешь вид на жительство.

И болишь.
 

Пора, пожалуй, ответить честно, самой поставить себя на место – обычной точкой в неясном тексте, где перемешаны сон и явь, пора не строить  - за словом слово – все то, чему не случиться снова и что не может иметь основы – поскольку мы не имеем прав. Пора закончить игру в кого-то, с кем так легко обрести свободу, кому не должен платить по счету, деля дыхание и постель. Пора вернуться к сюжетам старым, искать их не в полуночных барах, не в фильмах Педро Альмодовара, а в ленте экстренных новостей.

С тобой проводит ночи 25-я весна…

Сегодня утро предназначено тебе, сегодня время предначертано – тобой,  шальное солнце начинает свой разбег, как рыжий конь, оно летит на водопой и пьет из неба синеву, и ждет: пора – вдыхай свободу, просыпайся вместе с ним…  Весна вплетает запахи в ветра – и день становится, как ты, необъясним. Смотри, высотки разделили горизонт, на наших улицах  - цветы и суета, сегодня воздух отдает тебе озон, сегодня чувства расставляют по местам. Давай не будем сочинять других имен, давай не будем находить других причин. Ты слышишь, солнце? Рыжее. Мое. Ты слышишь? Просто улыбайся и молчи. Смотри, как я тебе играю – по словам, смотри как день сбывается – твоим: прийти, обнять, ладони целовать, любить, дышать… Потом поговорим, потом решим, каким он будет, мир – согнем в подкову, нам не привыкать. А этот день – храни его внутри, как теплый луч в пушистых облаках. Мы можем все. Смотри, идет весна, дразня брусчатку острым каблуком, осталось просто в ней себя узнать, в нее поверить – честно и легко, ее принять – и видеть, как летит свободный конь, от всех оков спасен… Живи весной и выбирай пути.
И не забудь, мы правда можем все:)